Ржу и плачу))) Откопала балладу Авербуха))

Баллада в стиле ретро

              Стихи Сергея Сатина              Музыка Александра Авербуха  По пути из Кореи в Гвинею, Очарованный цветом волос, В молодую портовую фею Как мальчишка влюбился матрос.  Мимо жемчуг везли из Китая, Из Бразилии кофе везли. Он сулил ей все прелести рая Все сокровища грешной земли.  Под безумные, пылкие речи, У изъеденных бурями скал Он ласкал обнаженные плечи И упругие груди ласкал.  Говорил, что не может без феи, Что он лучше покончит с собой, А повсюду цвели орхидеи, И котенком мурлыкал прибой.  Минул месяц, и парусник снова Бросил якорь у памятных скал. Свою фею в объятиях другого Потрясенный матрос увидал.  Два ножа из манчестерской стали Зазвенели, как выводок ос, И, покрытые кровью, упали Тот, другой, и влюбленный матрос.  Фея низко склонилась над ними. Тот, другой, был убит наповал, А матрос, прошептав ее имя, Прямо в сердце вонзил ей кинжал.  Он всю ночь просидел возле феи, А при свете зари, поутру, По пятну возле феиной шеи Опознал в ней родную сестру.  Через месяц матроса судили, И почтенный седой прокурор Настоял, чтоб оставили в силе Наихудший из всех приговор.  А когда к небесам отлетела Из матросского тела душа, Прокурор, рассмотрев это тело, Вдруг узнал своего малыша.  Эти губы, и волосы эти Он не видел четырнадцать лет. Прокурор заперся в кабинете И достал из стола пистолет.  В до краев переполненном зале Возле гроба с пяти до семи, Погруженные в траур, стояли Сослуживцы и члены семьи.  Вдруг монахиня вышла из круга С выраженьем тоски на лице, Потому что узнала супруга В том лежащем в гробу мертвеце.  И, утратив контроль над собою, С похорон возвратившись назад, В медный кубок дрожащей рукою Нацедила припрятанный яд.  Удивлен был надменный прохожий Длинным рядом похожих могил. Вскрыв очешник шагреневой кожи, Он пенсне на себя водрузил.  Имена прочитал воровато И мгновенно утратил всю спесь, Так как дети его и внучата Вперемежку покоились здесь.  Коротать безысходное горе В одиночку прохожий не стал. Он заплакал и бросился в море С прилегающих к кладбищу скал. 

 

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Алексей Муравьев Православный маркетинг

 
Церковная лавка
Фото: uspenskij.prihod.ru

Что такое православный маркетинг

Мы давно хотели поговорить о трудных вещах. В наше время, когда выстраиваются многотысячные очереди к мощам, массы людей едут в многокилометровые паломничества, православные паломнические службы растут как на дрожжах, а приходы и епархии аффилируются с целыми сегментами тур-индустрии, слова «маркетинг», «рынок», «потребители» все чаще звучат в связи с церковной сферой. Само слово «маркетинг», на первый взгляд, вообще плохо подходит для сферы сакрального. Мы примерно представляем себе, что в мире вокруг священных понятий и предметов тоже есть различные виды обмена и интересов, однако внутри что-то противится применению термина, который во многом определяет современную экономику, к столь важной и деликатной области, напрямую замкнутой на ценности. Это целый комплекс сюжетов, о которых трудно разговаривать: тут и соотношения сакрального с рыночным, и запрос на подвиг, и много чего… Начнем пока с православного маркетинга.

Collapse )

Сказ о том, как царь Пётр испугал бабу скипетром. ("Петр Первый. Завещание")

- Величие у тебя отросло... в одном месте…

-Где?

-В штанах!!!

(Ворошиловский стрелок)

 

Интересно, Бортко всерьёз считает, что величие Петра1 кроется исключительно в штанах, а всё, на что был способен этот царь-реформатор, это соблазнить Катю, соблазнить Машу, убить сына, неудачно справить урологические потребности и чуть более успешно –  религиозные?

Итак,

Прокол №1

 

Collapse )

"Колыбель" (2011)

 Посмотрела тут фильм, якобы основанный на реальных событиях.  Тема вроде бы важная-привлечение к проблемам беспризорности. Но что касается исполнения..  УЖАС!!!

Collapse )

Могу (Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №11, 2009 »)

Интерпретация Ахматовой как советского поэта (без всякой негативной модальности, свойственной понятию «советский» в девяностые) началась не вчера; наиболее убедительный текст на эту тему — статья Александра Жолковского «К переосмыслению канона» (1998). Там сказаны многие ключевые слова: «сила через слабость», «власть через отказ от потребностей», «аскетизм до мазохизма», «консервативно-монументальные установки», «любовь к застывшим позам». Всем этим, однако, советскость не исчерпывается — это вещи скорее вторичные и, так сказать, производные. Несколько ближе к делу — многократные упоминания разных авторов о фольклорности Ахматовой: иные ее тексты удивительно близки к сочинениям Исаковского и даже, страшно сказать, Прокофьева. Твардовский не зря любил и высоко ценил ее (что не одно и то же) — при том, что большинство поэтов-современников для него не существовали. Но «советскость» и «фольклорность» — вещи далеко не синонимичные, и более того: на раннем, наиболее подлинном своем этапе советская власть далеко не опиралась на традиционные фольклорные установки, весьма резко отбрасывала «коренное» и «национальное», почвенническая ориентация появилась у нее только в тридцатые. Эстетически Ахматова — явление как раз русское, а не советское, и подлинно всенародная ее слава началась тогда, когда советское уже побеждается и поглощается русским, архаическим, «консервативно-монументальным». Не зря ее снова начали печатать в сороковом. Иной вопрос — что заставило расправляться с ней в сорок шестом. Оставайся она в рамках фольклорной установки «власть через отказ» и «сила через слабость» — ничего бы не было. Рискну сказать, что ключевой текст Ахматовой — крошечное предисловие к «Реквиему», и даже две строчки из него — ответ на вопрос «А это — можете описать?» «И я сказала: — Могу».

Если б она даже не описала — то есть ничем не доказала абсолютной власти над собой и над словом, — этого «могу» было бы совершенно достаточно, чтобы остаться в истории русской литературы и вызвать негодование властей

.

Collapse )

Дмитрий Быков Телегия. Деревня интересовала писателей-деревенщиков меньше всего

В русской литературе 70-х годов XX века сложилось направление, не имеющее аналогов в мире по антикультурной страстности, человеконенавистническому напору, сентиментальному фарисейству и верноподданническому лицемерию. Это направление, окопавшееся в журнале «Наш современник» и во многом определившее интеллектуальный пейзаж позднесоветской эпохи, получило название «деревенщики», хотя к реальной деревне, разумеется, отношения не имело.

Collapse )